blakesantanamax
активисты недели
nc-21, real-life, apocalypse

VANCOUVER

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » VANCOUVER » После пандемии » В поисках смысла жизни и виски


В поисках смысла жизни и виски

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

В поисках смысла жизни и виски
декабрь 2022


https://64.media.tumblr.com/ed4ab4b66c236650e38c52c5cb2acc8e/tumblr_inline_oidi3wYROL1rifr4k_250.gif https://i.imgur.com/u5pXQj7.gif


Shane Steinberg \\ Jackie Daniels

+3

2

Мой сон становился все более мутным и нечетким, постепенно отдаляясь и освобождая место пробуждению. Я пытался ухватиться за него, запомнить мельчайшие детали, потому-что такие сны были, скорее, исключением. Точнее, сон. Он один такой и повторяется год за годом вот уже... Десять лет. Те же детали, цвета, эмоции, звуки. И так же заканчивается на одном и том же месте: я стою у обрыва и не знаю, стоит ли прыгать или попятиться назад. Чертов сон не дает мне сделать шаг, как будто знает, в какую сторону он будет.
Глаза прорезал одинокий солнечный луч, пробравшийся в дом через окно гостиной. Дрожа на моем лице, он не дарил тепла, только раздражающий свет. Я даже наивно попытался смахнуть его тяжелой рукой, но тщетно. Голова была тяжелой и еще какое-то время я даже не пытался поднять ее с подушки. Тело безжизненно лежало на подушках дивана и пролежало бы так еще какое-то время, если бы не резкая боль в руке, которой я, по неосторожности, попытался ухватиться за спинку дивана, забыв про вчерашнюю потерю. Громко вдохнув воздух сквозь сжатые зубы, я зажмурил глаза в ожидании, когда боль стихнет. И она стихала. Часы на запястье показывали восемь утра, что было для меня в новинку. Я обычно спал не больше пяти часов. Нет, даже не так. Я обычно дремал не больше пяти часов; нормальный сон, после которого ты чувствуешь себя отдохнувшим, был такой же диковиной, как и ощущение безопасности. Не знаю, бывало ли у вас подобное чувство, но порой мне хочется уснуть на тысячу лет. Иногда даже не существовать. Или просто не знать, что я существую. Это довольно болезненное желание, но оно появляется время от времени. В такие моменты я пытаюсь не думать. Просто хочу, чтобы все перестало вращаться.
Поежившись от холодного пола, я потянулся за ботинками и поспешил обуться, параллельно прислушиваясь к тишине внутри за пределами дома. Казалось, снег перестал идти. В доме тоже было очень тихо. - Джеки, -тихо обратился я в сторону спальни, надежной закрытой тяжелой дверью. И правда, на что я надеялся. Ухмылка коснулась лица, когда я подумал о том, заперта ли дверь. Она бы поступила предусмотрительно, если это так. Или наивно, если нет. И то, и другое расширило границы ухмылки до полноценной улыбки. И я сижу на диване, в одном ботинке, улыбаясь, как дурак. Смотрю впереди себя и думаю про то, заперла ли девушка дверь своей спальни.
- Ну хорошо, - разговаривая с самим собой, я тяжело поднялся с дивана и направился к спальне, пытаясь ступать как можно тише. Я что, крадусь? Рука застыла у дверной ручки. Я прислушался и не услышал ничего. То ли дверь была слишком толстой, то ли она еще спит. Не знаю, на что я рассчитывал. Коснувшись металла ручки, я провел пальцами вдоль и отпустил ее, делая шаг назад. Наверное, стоит уходить. Или менять повязки? Или к черту? - Джеки, - попытался сказать я, но горло сдавило от, еще не проснувшегося, голоса. Тихо прокашлявшись, я повторил и приглушенно протарабанил подушечками пальцев по дереву. Послышался шорох и ручка повернулась. Предательская улыбка снова растянулась на лице. Она не запирала дверь. - Я...Мне нужно... - мне не нужно. Я с удовольствием остался бы здесь, потому что заебался уже выживать, а это место дарит иллюзию безопасности. Или ты? Или только ты?
Поспешив спрятать эту глупую довольную рожу, я придал своему лицу серьезность, на которую только был способен, когда в проходе появилась Дэниэлс. - Мне нужна перевязка, - кивнув головой на руку, я поднял взгляд назад на девушку, встретившись с ее сонными глазами и растрепанными волосами. - Я бы хотел поскорее закончить с этим и уйти. И так все затянулось, - от безразличного тона несло таким же холодом, как и от пола. Хотя в моих словах была трезвая оценка ситуации. Этот дом был в опасной близости к Синдикату, а задерживаться по долгу на одном месте уже не самая лучшая идея, не говоря о том, чтобы задерживаться на территории любителей отрезать конечности. Но ведь она может, почему у меня не получиться? Потому что это ты. В твоем случае, леди Удача - обычная проститутка, а у тебя закончились наличные.
- И я обещаю больше не приходить в случае чего. На тебя одну и так достаточно убогих, - сухо заключив, я подошел к столу, на котором не осталось и следа от вчерашней операции. Проведя рукой по столешнице, сел и вопросительно уставился на Джеки, выгнув одну бровь. Давай, Джекс, покончим с этим. Не знаю, как тебя, ведь ошибочно предполагать, что люди обладают одинаковой способностью чувствовать, но меня все это тревожит и приводит в замешательство. Я злюсь, потому что не понимаю, почему не хочу уходить. И почему, засыпая этой ночью, я придумывал предлог, чтобы зайти к тебе в спальню.

+4

3

Лежа в кровати, кутаясь в одеяло, я смотрю в потолок и прислушиваюсь к тишине в доме. Не сплю. Я заставляю себя хоть немного поспать, закрываю глаза, считаю паршивых овец, которые никак не хотят навевать на меня сон, и, в конце концов, просто отдаюсь этому созерцанию жизни. Смотрю в потолок, потом переворачиваюсь на бок и мой взгляд фокусируется на ручке двери, как будто я жду, что она вот-вот повернется, и дверь приоткроется с тихим поскрипыванием. Я всё забываю смазать петли, а может, я просто не хочу, ведь тогда дом окончательно проглотит тишина. Полусон. Полуявь.
Я слушаю, как дышит дом, спокойно и размеренно. Его не тревожат ни вирусы, ни другие человеческие проблемы. Он боится только плесени и короедов, но в свое время прежние хозяева позаботились об этом. Дом дышит. Он меня этим и подкупил, когда я выбирала его. А может, это он выбрал меня? С того момента, как я переступила порог этого дома, еще пустого и без мебели, я почувствовала себя в безопасности, и так было до того дня, как Грегори нашел меня. С августа он не появляется, и меня это устраивает. Тишина успокаивает, и я медленно закрываю глаза, впадая в дрёму. Это не сон – все слишком зыбко, и я подхватываюсь от малейшего шороха, точнее неприятного поскрипывания. Ветка дерева царапает по стеклу, и у меня от этого звука мороз пробегает по коже. Я поднимаюсь. Всё равно хочу проверить, как Шейн. Подхожу к двери и прислушиваюсь – тихо. Я долго стою у двери, не решаясь её открыть. Я боюсь потревожить и так короткий сон Стейнберга, а может, боюсь увидеть пустую постель? Боюсь увидеть, что он тихо ушел, растворившись в ночи. Может, утром это осознание дастся мне легче? Отхожу к окну и смотрю на город. Снег редкими хлопьями срывается с туч, вальсирует с ветром и опускается на пожухлую траву на заднем дворе. Я наблюдаю за этим вальсом, прижавшись лбом к холодному стеклу так, что от моего дыхания оно то и дело запотевает.
«Надо завтра протопить дом», думаю я, понимая, что для этого надо, как минимум нарубить дров, хорошо, в гараже есть ещё поленья. Рисую на запотевшем стекле, выводя пальчиком нехитрый рисунок. Снежинки все реже и реже срываются, и над городом сереет небо. Рассвет. Я снова заставляю себя лечь. Ещё один день, и я мысленно, как мантру повторяю «Я Джеки Дэниэлс — факт, я приехала из Манитобы — факт, я — парамедик»… Делаю так каждый день, чтобы не потерять связь с реальностью, и наконец, забываюсь сном, впадая в темноту. Она меня окутывает, и она такая густая и осязаемая, теплая на ощупь, и она поглощает меня, не отпускает, я вот я уже увязла в этой тьме по горло, и она все выше.
Резко поворачиваю голову в сторону двери и подхватываюсь. Послышалось? Или меня зовет Шейн?
Я одергиваю свитер и поправляю волосы, чтобы не торчали в разные стороны, натягиваю ботинки и подхожу к двери, слушая этот тихий неуверенный стук. Улыбаюсь и поворачиваю ручку. Кажется, он удивлен.
— Доброго утра, Шейн, как спалось? — я прижимаюсь к двери щекой и молчу, глядя на него немного, а потом протирая сонные глаза. — Что? — спрашиваю тихо и очень мягко, а потом даже разочарованно вздыхаю, слыша про перевязку. А дальше, как обухом слова «закончить», «уйти», «затянулось», от которых я мгновенно просыпаюсь. Улыбка стирается с лица, и взгляд становится темнее. Я становлюсь излишне серьезной и по-деловому холодной. — Да, хорошо. Сейчас я подогрею воду и начнем.
Он идет в кухню, я иду за ним. Дверь в спальню так и остается открытой. Мы слишком торопимся расстаться. Поставить точку. Я поворачиваю кран на небольшой газовой печке, и веселый огонек вспыхивает, но сейчас не радует. Я ставлю чайник и ищу бутылку с водой, чтобы подогреть. Стараюсь не встречаться взглядом с Шейном. Суечусь по кухне, снова раскладывая на столе все необходимое, и ставлю перед ним стакан. Из баночки выбрасываю на руку капсулу.
— Выпей, это от боли. И не надо… — поднимаю руку, останавливая на полуслове. — Не надо уверять меня, что у тебя ничего не болит. Хорошо. Просто сделай.
Пар валит из носика, чайник, закипает, а я осторожно беру в руку ладонь. Ножницами срезаю ткань, снимаю со здоровой части руки, и потом, прикрыв глаза, срываю. Больно. Знаю. Но это нужно.
— Боялась, что ты ночью уйдешь.
Показывает капля крови, которую я сразу же стираю. Кажется, порядок. Инфекция не попала. Я не смотрю на Шейна — только на его руку. Методично обрабатываю, стараясь сделать все, как можно быстрее, ведь он решил уйти, но… Делаю все так медленно. Перебинтовываю, потому что образовалась складка, потом еще раз. И снова я боюсь отпустить его руку. Кухня наполняется паром, которым продолжает плеваться чайник.
— Если передумаешь, ты знаешь, где меня найти. Ты ведь передумаешь? — только сейчас поднимаю взгляд на Шейна, заглядываю ему в глаза, пытаясь отыскать ответы на множество вопросов, что звучат в голове, а потом резко поднимаюсь из-за стола, но дожидаясь ответа. Так трудно услышать сейчас «нет, не передумаю». Открываю один за другим шкафчики. — Кофе будешь? Кажется, у меня еще есть на пару-тройку чашек. Черт. Виски закончился.

+1

4

Удивительно, как время замедлилось тут, вместе с нами. Между нами. Как безумие мира осталось за стенами этого дома. И, готов поклясться, я почти физически ощущал эту тонкую нить, тянувшуюся от моего запястья, под входной дверью туда, за территорию, где был привычный быт, работа, выживание, болезнь, смерти. Где были те, кто ждал от меня выполненной работы и те, чьей работой был я сам. Она тянула противно, больно, пережимая вены, как леска, готовая еще немного, и оставить порез на коже, впиться в связки, пустить кровь. Стоит лишь уйти еще дальше, натянуть ее сильнее, и она не станет церемониться. Чертова нить реальности. Если бы я только мог найти что-то, что было бы достаточно острым, чтобы освободиться. Разрубить, поставить точку, убежать так далеко, что не хватит никакой длины, чтобы добраться до меня, поймать, снова завербовать в эту клоаку, в этот клуб "Выживи или умри". И я прекрасно понимал, что многие не считают такую жизнь чем-то ненормальным. Поселения, что возвели вокруг себя эти стены забвения, эту атмосферу мира и безопасности, они явно считали, что живут достаточно хорошо, чтобы назвать это нормальной жизнью. Я встречал такие места постоянно по мере того, как продвигался по материку. И у меня плохие новости: рано или поздно этот волшебный мир мнимого спокойствия разрушается. Всегда. Ты становишься беспечным, расслабленным и делаешь ошибку. Одна ошибка стоит тебе жизни десяток, сотен. У одиночек шансы выжить всегда выше. Возможно, это плата за бремя уединения. Одиночество придает нам большую черствость по отношению к самим себе и большую ностальгию по людям.
Рука болела. Черт, как же она болела и нет, я не собирался спорить с Джеки касаемо предлагаемого обезболивающего. Просто понимал, что боль пройдет, но вернется через время с новой силой. Я не давал шанса своему мозгу привыкнуть к ней, просто глушил. Как глушил мысли, сидя на наркоте. Эта капсула, оставшаяся в руке, была обещанием, но коротким и слишком дорогим. И я сжал ее в кулак, а затем поспешно сунул в карман штанов, когда девушка отвернулась. - Я же сказал, что не смогу перевязать себя, но ты все еще думала, что я решу уйти ночью? Кто я, по твоему, сбежавшая невеста? - с насмешкой и иронией я вверил руку Дэниэлс, запрокидываю голову к потолку и закрывая глаза, ощущая весь спектр боли. Повязка отдирается от кожи, я слышу этот хруст. Острая боль вновь поднимается выше по предплечью и будто бьет сразу в голову, перехватывает дыхание. Как будто прыгаешь с утеса в воду и короткие секунды, что длиться этот полет, захватывают тебя, сжимая сердце. Сдавливают грудную клетку. Долгие, методичные движения. Краем глаза я вижу палец, точнее, то, чем он был сейчас. Странно, но... Но я не испытал никакого сожаления по потерянному. Только мысль о том, как много времени уйдет на заживление. И как долго еще будет беспокоить эта адская боль. И почему она на меня так смотрит. Взгляд с наших рук поднимается выше и останавливается на Джеки. Прежде спокойное лицо приобретает задумчивый вид. Морщина ложится между бровей, когда я хочу что-то ответить на ее вопрос, но продолжаю молчать. Большие выразительные глаза напротив, полные печали. Утром люди совсем другие. Они более одиноки. В этом холодном и влажном воздухе.
Дернув головой, будто отмахиваясь от навязчивой мысли, я упрямо смотрел в спину человека, которого я не понимал. Но, между тем, чьи мысли и чувства буквально мог осязать. Наблюдал за ее резкими движениями, за потерянным видом, замешательством. Скользил взглядом по ней, отмечая про себя, что моя надежда на прояснение мыслей на утро, полупрозрачной дымкой растворяется вместе с паром от кипящего чайника. Я рассчитывал, что вечерний порыв, путанность мыслей, все это лишь наваждение после стресса и алкоголя. Я ломал свои пальцы в желании открыть злополучную дверь ее спальни ночью. Мои доводы самому себе звучали убедительно и, засыпая там, на диване, я говорил себе, что все это пройдет на утро. Сон расставит все на свои места, пелена алкоголя спадет, холодный рассудок вновь заступи на смену и все будет проще. К одиночеству привыкаешь, но достаточно нарушить его хоть на день, и тебе придется привыкать к нему заново, с самого начала.
Резко встав со стула, медленно ступая вперед, я в несколько шагов сократил расстояние между нами. - Ты правда хочешь, чтобы я передумал? Зачем тебе это? Или мне? - тихо, почти шепотом, я спрашиваю, потому-что себе я не могу объяснить. Быть может у нее получится. Мое, прежде спокойное, лицо начинает искривляться от боли или злости, пока я не решил, что это конкретно. С силой сжатая челюсть почти трещит. - Думаешь, я составлю тебе компанию на одинокие вечера? - язвительно, шипя, подходя еще ближе, почти касаясь ее тела своим. Тяжело дышу от злости на себя, на нее, на блядские чувства, которые я бы с удовольствием отрезал бы собственноручно. - Прекрати на меня так смотреть, - молящим голосом я почти проскулил это, взъерошив волосы, снимая раздражение.  - Ты не понимаешь, ты...- прикрыв глаза на мгновение и сделав глубокий вдох, я с выдохом вновь открываю их и, протянув руку за девушку, беру чашку. - Давай кофе и надо прогреть дом. И раздобудем виски, - вот так просто. Сколько бы раз я не поступал правильно, и все же все эти поступки привели меня туда, где я терплю поражение в борьбе с рациональностью.

Отредактировано Shane Steinberg (2023-01-02 21:44:59)

+1

5

— Сказал, но, — вздыхаю, ощущаю горячий влажный воздух и перевожу взгляд на чайник. Я прекрасно понимаю, что можно найти кого-то еще, кто поможет сделать перевязку, да и самому тоже можно, достаточно лишь немного сноровки и навыков. Мне не хочется говорить, потому что голос выдает мое волнение. Я умею выглядеть холодной и спокойной, когда внутри бушуют страсти, и могу сдерживать свои эмоции, потому что я сильная девочка. И никто никогда не узнает, как мне, сильной девочке, хочется кричать до хрипоты от бессилия или плакать ночью в подушку от отчаяния. И я отвожу взгляд, потому что в моих глазах — правда. Она пробивается из глубины, рвется на поверхность, чтобы тот, кому предназначено, сумел разглядеть истинные чувства. — Ты не слишком-то похож на невесту.
Мы еще пытаемся шутить, но я ощущаю, как накаляется воздух, как проскальзывают искорки напряжения, особенно, когда мы оба замолкаем, не находим, что сказать и… бежим. Бежим от себя, от своего прошлого, бежим в страхе совершить ошибку и сами себя загоняем в некую петлю, из которой уже не выбраться, пока не решишься встретиться лицом к лицу с тем, от кого или чего бежишь. Прикрываю глаза. Кухня наполнилась паром, и даже на окне уже скапливается конденсат — в детстве любила рисовать на окнах, — и я смотрю сквозь эту пелену на серость за окном. Мелкие капельки влаги придают ей особую красоту, размывая всю неприглядность городского пейзажа с давно опустевшими домами, неухоженными двориками и облупившейся краской на дверях и заборчиках. Я тоже не спеши заниматься домом, не потому что у меня нет желания что-то в нем изменить, а потому что это будет привлекать незваных гостей на мой порог. Конечно, я могу за себя постоять, но… Кого я обманываю, какой бы сильной я ни была, мне так хочется прижаться к крепкому плечу и услышать «я все сделаю». Эти слова в своей жизни я слышу только от одного мужчины и это мой отец. Возможно, я просто не умею выбирать мужчин? Или не создана для нормальных отношений? Но сильные девочки не плачут, не устраивают истерик и справляются сами, так кто меня тянет за язык сейчас? И я мысленно ругаю себя такое проявление чувств. Не хочу, чтоб меня жалели. Эта игра слишком затянулась.
Я чувствую его скользящий и изучающий взгляд на себе, и мое сердце учащенно бьется в груди. Не знаю, почему, но это уже не спишешь на лишнюю выпитую чашку крепкого кофе. Я еле наскребла на эту пару чашек
— Что? — дергаю головой, слегка поворачиваясь. Шейн подходит ко мне очень тихо и так же тихо говорит, как будто боится напугать. — Зачем? — пожимаю плечами. У меня нет ответа на его вопрос, а придумывать какую-то правдоподобную ложь сейчас нет ни малейшего желания. Я могу ему сказать, что мне необходимо проследить за тем, как заживает его рана, напомнить, что через десять дней нужно снять швы, и поэтому ему лучше прийти ко мне, но я молчу. Поджав губы, я смотрю на Шейна и жду его ответов, потому что у меня в голове сейчас полный кавардак, и утро никак не дает прояснения мыслей.
Глаза в глаза, как будто я хочу лишний раз подчеркнуть, закричать ему в лицо «Я не боюсь тебя, Шейн Стейнберг», но мои губы сжимаются в тонкую линию, и я всё крепче сжимаю в руках чашку – свою единственную защиту и барьер между нами, а потом завожу руку за спину и ставлю её на стол. Я смотрю, как Шейн надвигается, и чувствую жар его воспаленной руки своим бедром.
«Потому что мне это нужно», кричит мое сердце, но я молчу. Я протягиваю руку и хочу коснуться его лица, но замираю, одергиваю себя, потому что на меня обрушивается язвительный шепот, с издевкой, как будто хочет отплатить меня за боль, которую я только что ему доставила, забывая, что боль душевная, порою, намного страшнее физической. И я кусаю губы, еле сдерживая крик, который теснится в горле, разрывает его.
— Смотреть как? Может, мне еще и не дышать с тобой одним воздухом? Не жить на этой планете? Нет, — коротко и со злостью выдыхаю, когда он наклоняется всего лишь взять чашку у меня за спиной, и я еще больше вжимаюсь в стол, потому что хочу отсечь это прикосновение, но грудь на вздохе поднимается и касается его груди. Как же хорошо, что на мне этот старый несуразный свитер. — Нет, — снова повторяю тихо, вынося приговор. Это не нужно ни ему, ни тем более мне. Одиночка. Так больше шансов. Рассчитывать только на себя и свои силы, а не полагаться на призрачную помощь, которой может и не быть. Плавали – знаем. — Что?
Пружина, которая до этого накручивалась и затягивалась, резко выстреливает, и я расслабляюсь. Надолго ли?
— Дрова в гараже, я принесу.
Вопросительно смотрю на Шейна, а потом разворачиваюсь и выхожу из кухни через боковую дверь. Закрываю её и прижимаюсь спиной. «Что я делаю? Зачем?» — эти же вопросы задает мне Шейн, а я не могу найти на них ответа. Потому что человеку нужен человек.
Я понимаю, что мои щеки влажные от слез, и принимаюсь торопливо вытирать щеки рукавами, а потом в темноте пытаюсь вспомнить, куда сложила дрова, что мне удалось раздобыть в соседских домах. Осталось немного, я стараюсь экономить, но в последние дни все чаще налетает промозглый холодный ветер с океана. Я возвращаюсь через минут десять, немного успокоившись, взяв себя в руки и пообещав себе больше не поддаваться таким эмоциям.

+1

6

Оставаясь стоять, как стоял, я провел Джеки взглядом и вместе с тем, как дверь закрылась, тяжело выдохнул, с глухим звуком поставив чашку на столешницу. Голова тяжело опустилась, взгляд потупился в пол. Мысли улетучились вместе со здравым смыслом, когда я одной фразой перечеркнул все объективные причины не оставаться. Сдался, потому что не хотел вести эту борьбу. Это нечестный бой, если вы оба хотите проиграть друг другу.
- В конце концов, что может пойти не так, - с горечью в голосе спрашиваю я у пустоты, заливая кипяток в наши чашки. Ловлю себя на мысли, что все еще преследую цель забрать свои вещи из домика и начинаю прокручивать в голове план, как это сделать самым оптимальным способом. Потерь на этой неделе для меня достаточно. Пальцы проскальзывают в ручку чашки и поднимают ее, вместе с тем, я направляюсь к выходу проверить, где Дэниэлс. Кто знает, сколько ее уже нет; мои мысли могут унести меня и на час. Свободная рука замирает у ручки входной двери, когда щелкает замок и на пороге появляется девушка с охапкой дров, едва не закрывающих ее лицо. Брови изогнулись в удивлении, вместе с тем, моя рука поддела несколько деревяшек и толкнула плечом дверь, что под своей тяжестью без труда захлопнулась.
- Знаешь, ты можешь в следующий раз взять меня с собой и, обещаю, я постараюсь справиться с этим не хуже, - в следующий раз? Сколько следующих разов ты уже запланировал? Хотелось бы знать заранее. Несколько широких шагов и я оказываюсь рядом с Дэниэлс, что уже успела скинуть дрова на пол и начала методично складывать одну за другим в печь. Присаживаюсь рядом, протягивая чашку все еще горячего кофе. - Давай я, - бескомпромиссно, необсуждаемо. Всучив кофе в освободившиеся руки девушки, я мягко подталкиваю ее в сторону, занимая позицию удобнее, чтобы закончить раскладку дров и заняться розжигом. Задумываюсь о еде, о том, что не ел со вчерашнего утра. Затем о ванной. Мысль о горячей воде прошлась по сознанию ощущением приятной неги. В руках сверкнула зажигалка и палец черканул по колесику, создавая огонь. Несколько листов бумаги зашлись пламенем, стоило источнику огня слегка коснуться их. Затем они мягко легли на дерево в камине и через пару мгновений начали постепенно разжигать дрова, неся надежду на тепло, воду, на то, что все не так плохо, как может показаться. Я еще какое-то время сидел напротив, всматриваясь в разгорающийся камин; кожу грел сухой воздух. Закрываю глаза, представляя, будто это не огонь, а жаркое солнце Майями сейчас обжигает мое лицо. Слышу звуки океана, как будто до него рукой подать. Крики чаек. Разговоры отдыхающих. Я на летних каникулах и все привычно, по-настоящему. Мысли прерывает треск полена и я спешу встать, чувствуя неловкость перед самим собой за еще одну слабость. Воспоминания. Я обещал не травить себя ими. Не думать о том, как было, а, тем более, не думать о том, как было хорошо. Тогда, правда, я еще не знал, что счастлив. Но сейчас знаю. Не решаясь встретиться взглядом с Джеки, я сперва смотрю куда-то под ноги, собираясь с мыслями. Ведь каких-то двадцать минут назад я согласился остаться здесь. Надолго ли? Еще на ночь? На день? Несколько дней? Где будет эта красная черта, когда я смогу сказать себе "Пора"? А будет ли?
- Давай так, - рука метнулась к куртке, висевшей на спинке стула, - Я схожу и заберу свои вещи, это недалеко, - продолжая говорить на ходу, надеваю верхнюю одежду. Убеждаюсь, что Глок заряжен и безопасно спрятан под одеждой. Спешу, настраиваясь на то, что все это нужно провернуть быстро, без задержек. Дойти, забрать, уйти. Каждая минута промедления может стоить дорого. Да и если бы не ценное наполнение моей сумки, я бы принес ее в жертву, лишь бы никуда не идти. Остановившись на мгновение, осмотрелся, не знаю, в поисках чего. Пожалуй, чтобы еще раз взвесить все "за" и "против" возвращения в хижину. Я еще не решил, как отнесусь к виду отрезанного пальца, который должен был все еще лежать где-то там, на холодном грязном полу. Если, конечно, его еще не утащил какой-нибудь грызун. Поморщившись от собственного воображения, я дернул головой, отгоняя лишние мысли. Несколько шагов и рука тянет на себя дверь, впуская холод в дом. - Все будет хорошо, - будто опережая еще не заданный вопрос, отвечаю я, стоя спиной к Джеки и всматриваясь в начинающуюся метель, расталкивающую ветки одиноких деревьев, среди которых мне предстоит идти, дабы не выходить на дорогу. - По крайней мере, хотелось бы верить, - пробубнив себе это под нос, я решительно выхожу из дома и, выбирая средний темп, направляюсь в ту сторону, откуда еще вчера еле волок ноги. Холодный ветер порывами обжигает лицо, от чего приходится прищуривать глаза, что очень скоро начали сохнуть и печь. Дыхание становилось все тяжелее по мере того, как шаг ускорялся, а цель становилась ближе. Минут тридцать и я уже был у домика, темного и ветхого, одиноко стоящего среди старых дубов. Здесь не было ветра и я мог прислушаться, в надежде не услышать ничего. Казалось, я был один. В доме было пусто. Под ногами скрипел пол, посреди комнаты лежал перевернутый стул и окровавленные веревки, от которых я вчера освобождался, казалось, вечность. В углу лежала сумка. Я поднял ее и, по весу, казалось, что ничего не пропало. Прийти, забрать, уйти. Быстрый шаг в сторону выхода и секунда промедления у двери. Я обернулся, окинув комнату еще раз взглядом. Наверное, мне все таки хотелось найти палец, но его нигде не было. - Ладно тебе, еще девять осталось... Пока что, - нервный смешок и я вышел из дома, закидывая рюкзак на плечо. Начинался снегопад. Мои следы, ведущие к хижине, почти не было видно, значит и свежие тоже скроет.
Дорога назад всегда быстрее. И, не смотря на голодные спазмы я ступал уверенно и быстро, хоть в некоторых местах и приходилось проваливать в снег по голень. Время от времени останавливался и прислушивался, оборачивался, готовый поклясться, что долбанное воображение играет со мной. Но все тревоги ушли, стоило глазам упереться в, уже знакомую, дверь. Взявшись замершей рукой за ручку, я самонадеянно поворачиваю ее и дверь поддается мне, открываясь внутрь. - Тебе надо научиться запирать двери, - осуждающе, но не без улыбки, потому что черт пойми почему.

Отредактировано Shane Steinberg (2023-01-03 16:50:00)

+1

7

Я смотрю на Шейна. Я растеряна, в замешательстве, я сбита с толку, но эти слова не даже на десятую долю не описывают всего того, что происходит сейчас не только в голове, но и в сердце. А он смотрит на меня с каким-то осуждением, или мне только так кажется? Я хмурюсь, а потом шумно выдыхаю, когда его горячие пальцы касаются моих рук [хорошо, не проскальзывают по груди], отбирая часть ноши, а я даже не успеваю запротестовать, да и что я могу ему ответить? Что мне нужно побыть несколько минут наедине, чтобы успокоиться и снова почувствовать контроль над ситуацией, ведь только поэтому я скрываюсь за дверью и стою, вглядываясь в темноту и вытирая слезы на щеках, а потом торопливо собираю поленья, чтобы не отсутствовать подозрительно долго? Или прямо сказать, что я слишком взволнована – с чего бы это? Откуда вообще берутся так некстати эти эмоции? Ведь нас ничего не связывает. Но я смотрю в его глаза и быстро отвожу взгляд, надеясь, что мои щеки достаточно измазаны пылью, чтобы не заметить румянец.
— Твоя рука, — тихо говорю я с укором. Я знаю, что несколько дней лучше вообще не нагружать, и даже такие действия, как принести дров или заварить кофе, могут причинять невыносимую боль. — Тебе…
«Нельзя», прилипает к небу, обволакивает рот, как густой кленовый сироп, растекается на языке, не давая тому шевелиться. И я просто смотрю в свою кружку с бурой жижей, которая могла быть отличным кофе когда-нибудь. Не здесь. Не сейчас. Но я все равно улыбаюсь мыслям о том, что сегодня будет тепло в доме. Даже если это привлечет какой-то сброд к моему порогу в надежде легкой наживы. Поэтому одиночкам так сложно.
Я смотрю в спину Шейну, склонившемуся у очага, наблюдаю за его движениями, молча, киваю. Наверное, он прав — ему надо поскорее свыкнуться с тем, что теперь нет части пальца и научиться обращаться с рукой, как есть, а я пытаюсь его останавливать. Правильно ли мы поступаем, оба? Правильно ли ему оставаться здесь со мной или мне с ним? Я не знаю. Об этом я подумаю завтра. И оно у меня, безусловно, будет, и вера в это разгорается, как и огонь, охвативший поленья. И я подхожу тихо и протягиваю озябшие руки к огню.
— Она у тебя еще работает, — киваю на зажигалку в его руках. — Моя давно сдохла. Отец меня учил пользоваться походным розжигом, но я так и не научилась. Может, тебе пригодится. Я найду. Потом. Пусть будет. Что? Шейн…
Я протягиваю руку, хочу его остановить, но знаю, что не имею на это право. Мы же друг другу никто. Но сердце снова учащенно трепыхается в груди, а я, поджав губы так плотно, что они превращаются в тонкую линию, молчу, чтобы не закричать.
— Береги себя, — шепчу в ответ на его обещание, в исполнение которого мне слабо верится. Все в этом мире относительно, и сейчас понимаю это, как никогда прежде. Все познается в сравнении, а мне, поверьте, есть с чем сравнивать, и призрачное «хорошо» может в миг обернуться трагедией или катастрофой, но я гоню от себя эти мысли. Я прижимаю ладонь к двери. — Я тебя буду ждать.
В это я верю. Даже если он решит, что не следует больше возвращаться в мой дом, я буду ждать. Сколько? День, два, неделю, месяц – я не знаю. Лоб опускается на прохладные доски, и я чувствую успокаивающую прохладу. Мне нужно выбраться в больницу за лекарствами, пополнить свои запасы. Вроде у Шейна нет воспаления, но лучше будет все иметь под рукой. Это мои планы, в которые я не спешу посвящать Шейна, ему и без меня досталось несладко прошлой ночью.
Я натягиваю курточку, беру арбалет и выхожу во двор. За домом стоит бочка, куда собирается дождевая вода и снег. Должно было набраться, чтобы помыться. Ведро громыхает, ударившись о металлическую поверхность, и я испуганно оглядываюсь, проверяя, не расслышал ли кто. Женщина, живущая в доме одна вне поселений и группировок, – слишком легкая добыча. Я даже вскидываю арбалет на плечо, позабыв про ведро с водой, которое упало в бочку. Оглядываюсь. Зачем я вообще вышла? Тихо. Вокруг никого. Я скидываю курточку, чтобы не замочить и опускаю руку в ледяную воду. Пытаюсь поддеть ведро и мне это удается далеко не с первого раза, но я радуюсь, как маленький ребенок в рождество под елкой с подарками, что удалось сохранить воду. Пусть замерзла рука, пусть со свитера стекает вода, но я заношу в дом и ставлю возле разгоревшегося пламени ведро, а потом стягиваю промокший свитер и выкручиваю рукав. На мне только майка и я ежусь от холода. Развешиваю вещи сушиться, и принимаюсь за работу. Если уж Шейн останется здесь на несколько ночей, то мне нужно устроить его получше, чем вчера второпях. Комната прогревается, и в ней даже появляется ощущение уюта. Я собираю постель, которую вчера наспех готовила, и теперь заправляю более аккуратно. Достаю еще одну подушку. Можно наведаться в дом к соседям, посмотреть, может, у них еще что-то осталось, что может нам пригодиться, но я откладываю это до возвращения Шейна, а пока я уже слышу, как поворачивается ручка двери, и я с арбалетом показываюсь в слабо освященном коридоре. Облизываю губы. И…
Вижу Шейна. Я вижу его силуэт, охваченный светом, который пробивается в дом, и на лице появляется улыбка.
— Вернулся, — мои губы едва шевелятся, и после я опускаю арбалет с плеча, направляя его в пол, и в несколько шагов преодолеваю расстояние. Моя рука застывает на уровне его плеч и я не решаюсь обнять. Замешательство. Неловкая пауза повисает в воздухе, а потом я просто смахиваю с его плеча снег, как будто давно собираюсь это сделать, а потом заправляю прядь за ухо и перекладываю арбалет на столешницу в кухне. — Ты хотя бы сегодня поешь со мной? — Я тут же прикусываю язык, но слова срываются сами собой, отсылая обоих во вчерашний сумбурный вечер. Поэтому не решаюсь повернуться к нему. А еще на мне больше нет той бесформенной защиты в виде растянутого свитера.

+1

8

У многих жизнь поделилась на "до" и "после". Кажется, будто былые дни нормальной жизни были не с нами. Сон, которым забываешься и отчаянно хочешь проснуться, но ничего не выходит. Удивительно, но чтобы выйти из этой Матрицы, тоже достаточно смерти. Так почему же так не хочется умирать?
Моя жизнь и ощущение потери ощущаются иначе: вероятно, потому-что я потерял многое еще до той хрени, что накрыла весь мир. Еще до того, как человечество испытала массовую боль утраты и ужаса, побега и перехода в режим выживания, я наблюдал за всем, прикидывая, что делать дальше, потому что терять было нечего. Ни родных, ни близких, ни даже чертового пса. После крайней реабилитации я уехал далеко на юг, отрекаясь от всех связей, которые были не такими уж крепкими. Не знаю, как родители. Надеюсь, они сдохли. У меня были свои причины побега от всего мира, от этих людей, но не от себя. Себя я, казалось, нашел тогда впервые. И пока что не расставался с ним ни на минуту. До вчерашнего вечера. Можно ли говорить, что деление на "до и после" в моей жизни произошло вместе с тем, как я впервые за столь долгое и стабильное компаньонство с самим собой изменил себе же? И, вместо того, чтобы просто поставить состав обратно на колею, продолжая свой надежный и выверенный путь, я бездействую и даю течению нести меня туда, куда оно хочет. Чтобы что? Убедиться, что это плохая идея? Предпочитаю считать все это интересным экспериментом. Главное, не заиграться. Так легко убежать других, так трудно - себя.
- Все в порядке, - скидываю на пол рюкзак, отталкивая его ногой под стену. - все еще девять, - в знак доказательства того, что новых инцидентов не приключилось, я поднимаю руки, шевеля здоровыми пальцами. Пытаюсь шутить. На серьезности далеко не уйдешь. В нашем случае. В любом случае. Глубокий вдох и тяжелый выдох, прежде, чем снять обувь. Тело резко покрывается испариной от моего забега туда и обратно. Ноги ноют от усталости и отдают резкой ломотой, когда стопы касаются прохладного пола. Порой мне кажется, что я почти не хожу босиком. Да и где? Я же не лесная фея, бегающая нагой по зелени лесной поляны.
Джеки стоит у камина с арбалетом у ноги и смотрит так, будто не ожидала меня увидеть. В доме заметно потеплело, в то время, как за окном все сильнее завывает ветер, являясь причиной звуков, на каждый из которых ты, как кот, вытягиваешься в полный рост, готовый к обороне.
Скидываю куртку, бросая в кучу к рюкзаку, параллельно доставая из него бутылку. - В свое оправдание скажу, что за этот скотч я бы отдал еще один палец, - обхожу девушку и ставлю бутылку на стол. Злополучный стол, вокруг которого в последние сутки все крутиться моя жизнь. Round and round, так сказать. И да, я бы поел. Я бы съел все и больше. И напился. Выкурил бы сигарету, а после с головой ушел бы под воду в горячей ванной. Но пока я просто падаю на диван, давая усталости, сковавшей тело, расплыться по мышцам и связкам, тягучей болью выходя из кончиков пальцев рук и ног. Запрокидываю голову, прикрывая уставшие глаза, что изрядно пересохли от холодного сухого воздуха. Пальцы здоровой руки тянутся к прикрытым векам и упорно трут их, будто это когда-то помогало. Джеки, ты не представляешь, как давно я не сидел вот так, спокойно и безопасно, если слово "Безопасность" вообще применимо ко всему этому. И как непривычно знать наверняка, что меня ожидает ужин, место для сна, тепло и компания. Компания во всей этой ситуации - самое странное из всего. И, черт побери, самое приятное. Компания и скотч - моя машина времени в прошлое. ДеЛориан, которая, пускай и на короткое время, перенесет меня во времена, когда мир, хоть и сходил с ума, но как-то контролировано и приятно, что ли. Когда ты мог спокойно сидеть и выпивать с девушкой, через пару часов вы задыхались от удовольствия, а за окном - улицы ночного города, где не каждый хочет тебя убить. Казалось, прошла вечность, но по таким мелочам скучаешь больше всего. Это все так живо и свежо в твоей памяти, что, казалось, произошло только вчера и, одновременно, как будто не с тобой.
- Я готов съесть все, - тихо проговорив, почти взмолившись, я резко поднимаюсь с дивана и направляюсь к кухне. Рука захватила с полки два стакана и через минуту они уже были наполнены тягучей жидкостью медного цвета и идеальной температуры. Стаканы покрылись конденсатом, капля медленно стекла по одному из них и была в этой композиции какая-то магия. Взгляд медленно скользнул с алкоголя на Дэниэлс, что направлялась к столу с теплыми консервами. Рука подвинула ее стакан дальше от себя, в то время, как свой крепко зажала пальцами. Большой глоток и горло приятно обжигает, заставляя дыхание сбиться. Облизнув пересохшие губы, в полуулыбке, наблюдаю за тем, как передо мной возникает еда и желудок вновь содрогается в голодном спазме. Первая ложка еды вызывает во рту вкусовой всплеск, чувство голода стало еще ярче. Взгляд скользит по комнате, спотыкаясь об обычные вещи, такие как окно, которое отделяло нас от снега и холода, беспощадных и прекрасных. Моя обувь и рюкзак у входа, как будто всегда готовые к тому, чтобы схватить и бежать. Возможно, я не случайно их так оставил. Привычки. Диван, который подарил мне этой ночью сон, впервые за долгое время крепкий и долгий. Джеки. Взгляд скользнул по ее руке, шее, дальше, к лицу. Задержался на мгновение. Жажда затянула горло и я поспешил сделать еще глоток, но не помогло. Не забывая жевать, дышать и напоминать себе, что нельзя долго смотреть в одну точку. - Ты давно одна? - наконец закончив есть, я сажусь поудобнее, обновляя напиток в наших стаканах и, уже без стеснения, изучая девушку. В доме тепло, а от виски становится еще жарче. Позволяя своему телу и голове расслабиться, я приостанавливаю процесс рационального мышления. Он выматывает, высасывает силы и, как мне казалось, сейчас в нем не было никакой необходимости. Вязкое чувство изнутри и снаружи выдавливают всякое желание вообще задавать себе какие-то вопросы. - Просто сложно выживать, когда ты девушка, одна и еще и с навязчивым желанием всем помочь, - к черту, у меня не было сил на подбор слов и их анализ. Я спрашивал то, что было интересно, без купюр. Было интересно и то, не боялась ли она стать жертвой изнасилования. Ее вселенская доброта потенциально могла сыграть с ней плохую шутку. Но, почему то мне кажется, что она это и так знала. Как и то, что шансы на то, чтобы стать объектом вожделения всегда выше, когда ты не в старом растянутом свитере.

+1

9

Я снова суечусь по дому, но на моих губах играет улыбка, и в движениях чувствуется расслабленность. И покой воцаряется на какое-то время в доме. Это то, чего мне не хватает в этом погрязшем в хаосе мире. Прикрываю глаза, вспоминая маму, которая говорит, что я повелеваю хаосом. Эту фразу я так часто слышу в детстве, когда она заглядывает в мою комнату, но в моем хаосе порядок. Здесь, если он и есть, то мне пока непонятен. Я останавливаюсь посреди кухни и прижимаю ко лбу ладонь, пытаюсь сконцентрироваться и вспомнить, что нужно сделать. Смотрю на рюкзак и куртку, брошенные в углу у самого входа, как будто собирается сорваться и дать деру при малейшей опасности. На полу видны выщербленные следы от перетягивания мебели, и я передергиваю плечами. Подхожу и поворачиваю дверной замок и проверяю ручку. Не хочу, чтобы кто-то вломился в дом, без спросу, как будто когда-то хотела, да вот никто не спрашивает. А я не спрашиваю у Шейна, кому он перешел дорогу, и кого надо опасаться. Сама догадываюсь.
— В следующий раз за бутылку виски отдай чей-нибудь палец. Мне твои, — я шумно вдыхаю, понимая, что пересекаю черту, и отворачиваюсь, прикусывая язык, и поспешно добавляя. — Я там воды немного принесла. Она нагрелась. Можешь лицо ополоснуть и руки.
Кружусь вокруг стола, ударяюсь об угол и с шипением прижимаю ладонь к косточке. Запрокидываю голову и со злостью тихо рычу, но вижу расслабленного Шейна и становится легче. Сама не знаю почему, да и не хочу знать. Достаю из коробки пару банок, открываю и несу подогревать к огню, а заодно и подбросить еще поленьев. Накрываю на стол. Неплохо было бы еще разжиться хлебом. Ох, какой вкусный хлеб печет мама. Снова накрывают воспоминания. Именно сейчас, когда так хочется уюта и тепла, того — домашнего, когда с мороза вваливаешься в дом, стягивая рукавицы с налипшими комьями снега, а дома ждет горячий какао и печенье. С тоской заглядываю в пустую банку — даже крошек не осталось. Что я буду делать, когда и запасы консервов иссякнут? Где я буду драть еду.
— Сейчас бы мяса… свежего, жаренного, — тихо себе под нос и возвращаюсь к очагу.
Может, выбраться на охоту в лес? Подстрелить хотя бы зайца или силки расставить. От этих мыслей в животе громко урчит. И я тороплюсь к столу. Верчу в руках две тарелки, хочется запустить их о стену, а потом разрыдаться над этими осколками прежней жизни, но я с громким стуком ставлю их на стол. Перекладываю из банки тушеное мясо с какой-то кашей или разварившейся фасолью — сейчас уже и не поймешь. Добавляю из своей банки Шейну, подвигаю ему с улыбкой и берусь за свой стакан. Пьем молча. Виски обжигает горло, а потом приятно обволакивает язык, падает в желудок, и по телу разливается обманчивое тепло. Я улыбаюсь, берусь за ложку. Наш вчерашний поздний ужин перешел уже в обед, а я сижу и, подперев щеку ладошкой, смотрю, как ест Шейн, пока не замечаю, что он смотрит на меня. Отвожу взгляд в сторону и тоже принимаюсь методично жевать нехитрую еду. Еще один глоток, и уже есть веселее, да и желудок не захлебывается в голодных спазмах.
— Что? — наклонив голову к плечу так, что приходится подхватить прядь, чтобы не упала в тарелку, я сверлю Шейна взглядом. Вот и пришло время неудобных вопросов, неловких пауз и нескладных ответов, поэтому я не тороплюсь, ковыряю остатки еды, но у меня уже и аппетит пропал. Тянусь за стаканом, кажется, на дне еще немного осталось. Опрокидываю в рот и со стуком ставлю на стол. — Одна? Давно. Даже в те несколько лет «счастливого», — по моей интонации слышно, что это совершенно не так, и киваю на стакан, и он наполняется как по волшебству, — замужества. Я всегда одна. Сама за себя. Прости, — прижимаю ладонь ко лбу, потому что понимаю, что это совсем не то, что нужно говорить, а под пытливым взглядом Шейна становился слишком горячо и даже неловко, и я не знаю ни куда себя деть, ни как ответить, но раз мы уж говорим на чистоту, то значит, пришло время для вечерних откровений. — Ты же не об этом, да? — взгляд устремляется снова к входной двери, и я немного втягиваю голову в плечи, как будто жду, что сейчас она с грохотом слетит с петель. — По-твоему я не могу выжить? Знаешь, иногда лучше быть одной, — и это правда. Горькая. Моя. Я смотрю на Шейна, чуть наклонившись вперед, протягиваю руку и задеваю стакан, перехватываю руку Стейнберга, потому что у меня ощущение, что после моих слов он встанет и уйдет. Потом понимаюсь, перехватываю бутылку и наливаю себе в стакан. Опираюсь одной рукой о стол, запрокидываю голову и делаю глоток. Подношу руку ко рту и, вздрогнув, втягиваю воздух. — А как ты живешь все это время? Спишь, где придется? И хочешь уйти? Мне страшно, Шейн, — наклоняюсь слишком близко к нему. — Иногда очень страшно, но по крайней мере, у меня есть крыша над головой. И арбалет. Хочешь, покажу, как я стреляю?
О, да, сейчас, после пары бокалов виски самое время поупражняться в меткости.

+1

10

Алкоголь - еще одна интересная разработка человека, за что я, признаюсь, готов простить нам многие несовершенства. Если бы мне предложили выбрать между ним и остальными вещами, доставляющими кайф, я бы выбрал его. ПОчему? Потому-что он, в зависимости от твоих запросов, позволяет тебе ощутить себя в безопасности, или согреться, или стать чуть решительнее, если того требует случай. Я бы писал оды алкоголю, потому что он, друг мой, открывает в нас правду. Расширяет грани дозволенного. Вселяет надежду. Выталкивает все условности, позволяя почувствовать счастье в мелочах. Алкоголики - просто люди, которых этот мир расширенных границ увлек сильнее остальных.
Итак, я тут. Может быть проанализируем что-нибудь? Например, то, что тебе достаточно пить. Разве не чувствуешь, что алкоголь ударил сильнее, чем ты того рассчитывал? Конечно, это логично, особенно, когда пьешь на голодный желудок. И, пускай, сейчас ты поел, но ведь это не исключает факта того, что спустя сутки голодания, твоему организму нужно чуть больше для того, чтобы иметь возможность функционировать в том режиме, в котором ты привык. И стакан виски в желудке уже плевать хотел на твой скромный ужин.
Улыбнувшись своим мыслям, я прищурился, с лукавством наблюдая за Джеки, что неловко хватает пустой стакан, встает, решительно наполняет его новой порцией виски. Правая рука лежит на столе, пальцы водят по краю стакана, очерчивая круг. Во рту, в горле - тепло. Внутри - горячее. Казалось, температура растет вне зависимости от чего-либо. Тело становится легким, воздух вокруг нас - разряженным.
Эй, дружище, может быть сейчас уже время задуматься? Помнишь меня, это я, твой рациональный внутренний друг. И я бью в гонг говоря о том, что пора бы остановиться. Я не против того, чтобы ты отдохнул, расслабился, немного побыл обычным человеком. Но, прошу тебя, не теряй бдительность. В прошлый раз нам это стоило жизни. Ты носил эту чертову бутылку почти год и решил, что сейчас - лучший момент для ее открытия? Серьезно?
Дернув головой, я продолжал мягко улыбаться. Затем улыбка стала шире вместе с предложением понаблюдать за тем, как моя знакомая стреляет. Запрокинув голову назад, я громко рассмеялся, посчитав забавным ситуацию в целом и Дэниэлс в частности. И если бы я был чуть пьянее, то, вероятно, поддержал бы затею и сам бы участвовал в ней. Но задворки трезвости говорили о том, что в нынешнем состоянии обоих, особенно того, в чьих руках арбалет, лучше оставаться в помещении и избегать острых углов. - Так, стоп, - продолжая смеяться, я медленно встаю и направляюсь к рюкзаку, потому что раскаленный мозг только что подкинул идею, что, однозначно была интереснее стрельбы из арбалета, но никак не безопаснее. И про безопасность я образно, если что. Вдруг вы подумали про русскую рулетку.
Рука ныряет в передний карман походной сумки и достает колоду старых карт. Она была не полной и некоторые из карт были потерты или погнуты на краях, но, тем не менее, она все еще могла выполнять некоторые функции. - Мы обязательно оценим твое мастерство по стрельбе из опасной хреновины, - медленно направляясь к столу, кладу ладонь на плечо девушки, слегка надавливая, чтобы она села. Нежная кожа заостряет на себе внимание. Я не спешу отрывать руку, прикасаясь подушечками пальцев к ее ключице. Взгляд затуманивается и рука, держащая карты, сжимает колоду сильнее. Волна мурашек пробегает от шеи по спине, заканчиваясь так же быстро, как и началась. Просто показалось. - Да, о чем это я? - переведя взгляд на руку с картами, я поспешил отпрянуть от Джеки, занимая место напротив. Бутылка скотча оставалась полной больше, чем наполовину, напоминая песочные часы, и когда ее наполнение закончится, должно что-то произойти. Ну, по крайней мере, с часами в фильмах это так работает. - В этой колоде только пики и бубны. Пики отвечают за слово, бубны - дело, - достав карты из старой картонной коробки, я кладу их посредине, все еще размышляя над тем, куда меня приведет этот идиотизм. - На слово ты рассказываешь что-либо очень личное, темное, то, что предпочла бы забыть или что неловко вспоминать. В общем, без вопросов со стороны второго игрока, только твоя собственная открытость, - методично разливая по нашим стаканам медного цвета жидкость, я делаю глоток, представляя, будто это должно привести меня в чувства, а не наоборот. Вопрос с функцией "дело" был интереснее. В обычной игре это были задания, но мой раскаленный мозг и ситуация в целом подпитывали воображение, подталкивая внутреннее ОНО перед рациональным. Лицо в одно мгновение приобрело серьезный вид. Стакан был плотно зажат в руке. Он застыл у губ и прежде, чем сделать глоток, я перевел взгляд с девушки на переливающуюся жидкость, затем обратно на нее. - Дело - можешь выпить или снять элемент одежды. Тут ты свободна выбирать, - замолкая, я снова отпиваю, переваривая сказанное самим собой. Глаза упираются куда то в стол, в голове проносится мысль, что все может быстро закончиться, стоит Дениэлс просто сказать "Нет". И я ее не в праве осуждать. Это детское ребячество с моей стороны было отголосками опьянения или чем-то другим, не важно, оно было и я постепенно отпускал поводья, с интересом наблюдая, куда это все меня приведет. Отставив свой напиток в сторону, я, поморщившись от не самых приятных ощущений в руке, поддел края свитера и снял его, кинув куда-то в сторону. - Я дам фору, - серьезный тон в голосе никак не скрывал то, что язык становился все более развязным, движения - не такими резкими, глаза постепенно затягивала дымка мыслей. Пальцы прикоснулись к колоде и, скользнув по верхней карте, вытянули ее, переворачивая рубашкой вниз.
Уперевшись локтем в стол, я положил голову на руку, задумавшись. Калейдоскоп воспоминаний закрутился и мне оставалось лишь выхватить что-либо, что угодно. Но с губ сорвался смешок, а взгляд устремился перед собой, скользя по бедрам девушки, выше, к груди. Она тяжело и медленно вздымалась, натягивая ткань майки и с выдохом отпуская натяжение. - Мой приемный отец, - наконец выдавив из себя, я быстро заморгал, поднимая глаза выше. - Я почти убил его, встав кухонный нож для разделки мяса ему в пах. И сделала бы это еще раз, - закинув ногу на ногу, пытаюсь придать своему телу расслабленный вид. Не знаю, удается ли, но губы растягиваются в улыбке и я киваю в сторону Джеки, указывая на то, что нас тут только двое и свою карту я уже вытянул.

+1

11

Я склоняюсь слишком близко, вторгаясь неприлично в личное пространство, сметая напрочь границы, которые мы так старательно выстраиваем в эти сутки, но сейчас разрушаем незаметными случайными прикосновениями, долгими взглядами или просто молчанием. Я приподнимаю бровь, как будто спрашиваю Шейна «слабо?», а сама слегка покачиваюсь. Я знаю, что опасно брать в руки даже нож, не то что арбалет. Все же не стоит недооценивать выдержку скотча. Особенно, если заливать его в пустой желудок. А я вглядываюсь в глаза Шейна, ожидая его реакции, облизываю губы. От него пахнет виски, и капелька задерживается на губе, и хочется коснуться и стереть [нет, собрать ее губами], и я прикрываю глаза, втягивая воздух, а потом резко выпрямляюсь. «Что это еще за мысли мисс, что это ты придумала?», надо срочно выйти во двор, как есть, даже не натягивая на себя тот старый растянутый свитер, от рукава которого всё ещё поднимается пар.
— Почему? — я останавливаюсь, но тело еще движется, и я снова опираюсь о стол. — Я отлично стреляю. Мне только надо… Это. Болты достать. И можно даже на охоту.
Наконец, я формулирую эту мысль и пытаюсь донести до Стейнберга. Что во мне говорит — бравада или алкоголь —– один черт разберется, но мне нужно чем-то себя занять, а не сидеть и в гляделки играть. А глаза у него такие красивые, глубокие с яркими задорными искорками, или это просто отблески огня? Да плевать, я просто стою и с какой-то глуповатой улыбкой наблюдаю, а потом делаю шаг назад.
— Уходишь? — почему-то каждое его приближение к двери воспринимается как попытка сбежать, но ведь мы друг другу никто, и здесь его ничего не держит. Я даже не замечаю карт в его руке, я просто смотрю на него немного растерянно, как будто от меня сейчас ускользает какая-то частичка тепла, а потом он подходит, и горячая волна, поднимающаяся откуда-то из глубины, снова поднимается, захватывает и медленно стекается к плечу, на которое опускает ладонь. Немного шершавая, обветренная, но это прикосновение приятное, мягкое и очень осторожное. И я бы могла многозначительно взглянуть на его руку, но мой взгляд притягивают его глаза. Легко нажимает, и я снова за столом. Встряхиваю головой, и вместе с этим стряхиваю наваждение, мурашками покрывшее мое тело. — Что ж, думаю, так будет честно, — он снимает свитер, и я шумно выталкиваю воздух из груди и запрокидываю голову. — Думаешь, у меня много тайн? Или ты…
Облизываю губы и толкаю стакан, перехватываю его другой рукой, вот так он и болтается между моими ладонями туда-сюда, а потом резко останавливается. Я его останавливаю. И поднимаю взгляд на Шейна.
— Сыграем, — пожимаю плечами.
Вряд ли он догадывается, насколько азартной я могу быть, да и чего сейчас бояться. Максимум — завтра голова будет раскалываться от похмелья. Улыбаюсь и смотрю, как он берет карту. Вытягиваю шею, пытаясь заглянуть, что же там, но Шейн откладывает карту и начинает говорить. От его короткого рассказа у меня мурашки бегут по позвоночнику, и это не то приятное ощущение, которое он мне подарил несколько минут назад, когда сердечко замирало и сжималась грудь. А он говорит это с такой легкостью, но я ведь знаю, что обычно скрывается за такой непринужденностью, и как долг путь, чтобы вот так легко говорить об этом. Я смотрю на его руки, скольжу по ним взглядом от плеча до забинтованных пальцев.
— Что он сделал? — вопрос рождается сам собой, и чтобы немного сгладить неловкость ситуации, я поднимаю руки — сдаюсь, прости, не надо — и тяну карту. Переворачиваю. Не повезло — красные аккуратные ромбики в углах этого маленького кусочка картона, кажется, насмехаются надо мной. Им весело, а я смотрю то на бутылку, то на пустой стакан, то на Шейна. — А можно? — делаю попытку тут же договориться и перетянуть карту, но ведь у меня есть выбор — выпить, и я тянусь к бутылке, а потом отмахиваюсь рукой и стаскиваю носки, оставляя их под столом. Ничего не случиться, если у меня замерзнут ноги, так ведь? — Пики…
Я отвожу взгляд, смотрю в окно. Что мне рассказывать?
— Я убила человека, — пауза затягивается. Мы живем в том мире, где, чтобы выжить или убиваешь ты, или тебя, но мы ведь говорим о прошлом. — Он погиб из-за меня, поэтому я так боюсь проливных дождей. Если бы отец не поехал меня забирать, Адам был бы жив, а я… Я бы, возможно, не вышла замуж за его сына.
Склоняю голову к плечу и все же тянусь за бутылкой, потому что эти признания стоит запить, протолкнуть поглубже и смыть горечь порцией алкоголя. Я смотрю в бокал. Янтарная жидкость плещется, медленно стекает по стенкам, а потом я решительно опрокидываю в виски в рот.
— Если я напьюсь… Ай, неважно. Давай. Тяни.

Отредактировано Jackie Daniels (2023-01-08 20:23:25)

+1

12

Конечно, она поинтересовалась, что такого сделал человек, что заслужил подарок в виде ярчайших болевых ощущений между ног. Интересно другое: то, как звучал вопрос. Его архитектура и тот факт, что, по мнению Джеки, мои действия должны были быть спровоцированы. Конечно, в данном конкретном случае они действительно были ответом на действия этого блядского педофила, любителя одиннадцатилетних девочек. Но тогда, стоя в дверях спальни моей сестры, видя все происходящее, я не мог до конца проанализировать все. Со временем, повзрослев, смог. Смог признаться себе, что знал, что названный папочка делает с Эмили, когда жены нет дома. Почему закрывает ее спальню на замок, предварительно дав мне денег и отправляя в зал игровых автоматов. Я знал и ничего не делала. Почему? Потому-что это была не моя проблема. Пожалуй, я слишком рано начал принимать позицию незаинтересованного. Слишком радикально относился к тому, что меня касается, а что - нет. Жестоко? Возможно. Я бы назвал это рациональным. В конце концов, и я, и сестра прекрасно понимали, что никто нам не поверит. Этот толстый мудазвон имел идеальную репутацию и всеобъемлющую любовь окружающих, включая свою супругу. Шансов - ноль.
Но этот случай, это одновременное совпадение обстоятельства и времени... Я попросту не мог не воспользоваться им. Что я и сделал.
Уши заложило, а сердцебиение ощущалось буквально в затылке, когда я увидел Его. Нависшего над Ней. Сколько раз это происходило? Пять, десять? Мы здесь уже несколько лет и в один момент осознание, ненависть, чувство несправедливости, злость, агония. Все это заглушило меня одновременно. Тело не оцепенело, а наоборот, показалось каким-то легким. Разворачиваясь на пятках, я не спеша иду в кухню. Поворот и останавливаюсь у кухонного острова. Рука, еще тонкая, с длинными пальцами и мягкой коже на ладони, тянется и сжимает рукоять ножа. Я любил этот нож. На его лезвии были незамысловатые зубья, как у пилы. Вытягиваю нож, изучая стальную гладь материала. Холод ручки отдает в запястье, но быстро нагревается. Будто становится продолжением руки. Мне кажется, мое лицо было спокойным. Через чур умиротворенным. Десять шагов... Три, четыре и я поворачиваю в коридор. Пять, шесть, семь - я на пороге спальни Эмили. Он смотрит на меня испуганно, что-то тараторит, вытянув руки вперед. Пытается объясниться. Я не слышу. Восемь, девять - оказываюсь прямо перед этой огромной тушей. Становится мерзко, потому что я слышу запах секса. И пота. Навождение проходит, я снова слышу все отчетливо. Поднимаю глаза на ублюдка. Десять. Рука вытягивается на пол предплечья и через рукоять отдается вибрация вместе с тем, как лезвие входит в плоть.
- Что он сделал? -  задумчиво повторяю я вопрос Джеки, на мгновение отведя взгляд в сторону, вспоминая? Нет, в попытке объяснить все то, что было моим тригером. Приоткрыв рот в намерении озвучить ответ, я вновь взглянул на девушку и то, как она смотрела на меня, заставило лишь улыбнуться, а свой длинный рассказ придать режиссерской нарезке, отвечая только, - был собой, - я не лукавил, говоря, что сделал бы это еще раз. Я не ценил человеческую жизнь так, как принято. А еще дешевле для меня была жизнь вот таких уродов. Если решил заняться сексом, выбери хотя бы того, кто уже знает, что это такое.
- Надеюсь, замуж ты вышла не из-за чувства вины, - проговаривая мысль вслух, я вновь наполняю наши стаканы. - И брак, как я понимаю, не предел мечтаний? - с иронией подмечая факт, я встаю, подходя к камину, чтобы подбросить дров. Я не знал, что она была замужем. Так же, как и то, кто ее муж, где он сейчас. Достаточно было просто того, что его здесь нет, никогда не было, по крайней мере, при мне. Возможно, он мертв и она носит тяжелый груз скорби на сердце. Или ушел, что тоже, наверное, не повод для радости. Я не понимал смысла таких вещей, как брак. Или дети. Тем более сейчас, в том мире, где, этим вещам, даже терминам, казалось, не было места. Это что-то оттуда, из далекого прошлого. Что можно прочитать в книгах, услышать из рассказов других. Мне казалось, что я не создан для этого. Или это не создано для меня.
Рука хватает небольшое полено и бросает в угли. Слышится шипение и треск, после чего дерево начинает медленно нагреваться и краснеть. Маленькие язычки пламени обнимают его и приникают внутрь, становясь единым целым. - Возьми за меня карту, будь добра, - продолжая стоять и смотреть на огонь, я не двигаюсь и жду, когда девушка потянет карту, с интересом переворачивая ее лицом к себе. Как она на мгновение замешкается, а затем произнесет "Черва", от чего я улыбнусь одним уголком губ. Странно, готов был поклясться, что их там уже не осталось. Делаю глубокий вдох, наполняя легкие теплым сухим воздухом от камина. - Черва, да? - полушепотом повторяю я на выдохе, разворачиваясь к столу. Руки тянутся к краю футболки. Пальцы зажимают хлопковую ткань, некогда белую, теперь уже старую и местами пожелтевшую. Тянут вверх, снимая, оголяя торс. При имеющимся освещении глубокие темно-синие пятна от вчерашней теплой встречи с Синдикатом были не так сильно видны, но, тем не менее, хорошо различимы между небольшими участками чистой кожи. Ткань я держу зажатой в руке и делаю несколько шагов в сторону Джеки. Прохожу мимо, кидая футболку на спинку стула и, не садясь, беру свой стакан и залпом осушаю его. Лицо искривляется в гримасе: большой глоток алкоголя сдавливает горло сильнее обычного. Громко вдыхаю через нос и облокачиваюсь бедрами о стол, смотря куда-то вперед. Боковым зрением вижу Джеки и, уперевшись ладонями о деревянную поверхность, поворачиваю голову в ее сторону. - Черва здесь одна, так что я решил, что это будет карт-бланш, - задумавшись, я опускаю взгляд на ее губы. Не замечаю, как приоткрыл свои. - Итак, крайние часов двенадцать я думаю о тебе и о том, как сильно хочу тебя, - опуская взгляд вниз, на пол, я выдерживаю несколько секунд молчания, а затем с вызовом устремляю взгляд в нее, - и я думаю о твоем теле, и губах, и о твоем чертовом свитере. И мне кажется, что стоит сказать это сейчас, потому что, в противном случае, если мы продолжим, я не захочу себя сдерживать и контролировать, - скорее всего, я поставил точку в своем пребывании здесь. Или напугал ее. Возможно, она покажет свое мастерство в стрельбе из арбалета прямо сейчас. Не в моей сущности было лгать или скрывать правду, тем более, когда она была столь очевидна мне самому. В любом случае, я не знал, как поступить. Скорее всего, прямо сейчас закончить все и лечь спать на приготовленном диване было бы лучшим решением. А утром встать, собраться и уйти.

Отредактировано Shane Steinberg (2023-01-09 22:28:45)

+1

13

Я вижу, как темнеют его глаза после моего вопроса, как напрягается спина, руки. Он встает, а я смотрю на него – не на дверь, в которую он может выйти сию минуту, оставив меня одну. Треснуло полено, и сноп искр полетел в дымоход, озаряя на миг все ярким светом, но пряча лицо Шейна в тень. Хмурюсь. Зачем только я спросила. Есть личные границы, и не все скелеты нужно доставать из шкафа, даже если под натиском изнутри дверцы сами открываются. И мои скелеты тоже стремятся наружу вместе с вновь проснувшимся чувством вины. Я тянусь к стакану, провожу пальцами по гладкой кромке, по кругу, а потом обхватываю просто, чтобы ощутить его твердость, потому что всё остальное от меня ускользает. Кажется, протяни я руку, и Шейн так же исчезнет. Вот, он уже стоит у камина и смотрит на огонь. Не мешаю. Откидываюсь на спинку стула, сжимаю переносицу двумя пальцами левой руки — в правой держу стакан. Не помогает. А в голове гудит только «зачем?», но на этот вопрос у меня никогда не будет ответа. Сколько этих «зачем?» в моей жизни, но из этого оцепенения выводит «был собой», после которого мне уже не хочется копаться и уточнять.
— Нет, — пожимаю плечами. — Знаешь, как бывает в юности, тебе кажется, что любишь… — я поднимаю стакан. На его дне пара капель виски, скатывается вниз образуя маленькую лужицу. Покачиваю, и эта капля растягивается по ровной поверхности дна. — А потом он меня ударил, а я сбежала. Сюда. Я не стала слушать его оправданий и извинений, и… Я просто хотела начать все сначала и перестать бояться, что в мою дверь постучат.
Оглядываюсь на дверь, опуская все подробности этих отношений. За окном стремительно темнеет, я даже не замечаю, как пролетает этот короткий зимний день.
— От любви до ненависти намного меньше шага, и он убил во мне все то, что способно было любить.
Бутылка булькает, изрыгая из стеклянных недр скотч, и я делаю глоток, а потом тянусь к колоде. Каждый из нас не поднимает глаз на собеседника, пока говорит тяжелую правду, свою, горькую. Но сейчас я смотрю в спину Шейна, и переворачиваю карту.
— Черва, — я верчу в пальцах кусочек картона с заломом посередине и снова перевожу взгляд на мужскую спину. — Да, — тихо выдыхаю, не понимая, что это значит. Правила нашей игры меняются стремительно, и уже мы подстраиваемся под них.
Я смотрю на Шейна, но сейчас смотрю не как медик, который должен обработать его ссадины и синяки, сделать компресс. Я смотрю, как женщина, и мне хочется коснуться. Самыми кончиками пальцев, чтобы не причинить боли, а потом, закрыв глаза, прикрыть ладошкой и согревать своим теплом. Мне приходится встряхнуться, чтобы отогнать эти мысли прочь. Я ведь уже откровенничаю по поводу неудавшихся отношений зачем-то, совершенно не думая, что никому не нужна эта информация о моем прошлом. Но это дань уважения Шейну за его откровения, и это дорогого стоит. Я поднимаю голову, когда он подходит, и моя поза немного меняется. Небрежно брошенная футболка на спинке стула, как флаг капитуляции, или что-то еще?
Он говорит, а у меня пересыхает во рту от его слов. И губы открываются. И тонкий острый кончик языка обводит по контуру, слегка увлажняя.
«Что? Что ты такое говоришь?» Взгляд скользит по комнате и цепляется за свитер — мой щит, мои доспехи, от которых я сегодня избавилась, оставшись открытой и ранимой перед мужчиной. Я замираю, а сердце от этих откровений выпрыгивает из груди, и каждый вздох, как нарочно, еще больше натягивает футболку, чтобы очертания груди стали еще заметнее, и соски приподнимают ткань. И голос Шейна уже звучит не где-то, а у меня в голове, вкрадчиво нашептывая сладкие слова. Я смотрю в его глаза и тянусь за картой.
— Бубны, — и в этот раз я выдыхаю с облегчением. Нет, я не буду пить, и поднимаюсь. Я чувствую исходящее от него тепло и мужскую энергию. Я поддеваю край футболки, и может быть, не так красиво, как следовало бы, ведь мы уже осушили больше половины бутылки, стягиваю футболку. Она цепляется скомканным краем за грудь, чуть приподнимает её, а потом слетает. Я стою рядом. Между нами всего несколько сантиметров, и он видит, как я, как мое тело отвечает на его присутствие. Мурашки бегут. И маленькие тонкие волоски поднимаются немного, а мои губы уже у его губ. Я ощущаю покалывание и тепло на своей коже, и тонкий запах дорогого алкоголя, который бог знает сколько ждал этого момента в рюкзаке, чтобы поставить точку. Я протягиваю руку, останавливаюсь, а потом стираю капельку скотча с горячих пересохших губ Шейна, и выдыхаю. — Теперь твоя очередь…

+1

14

Dig if you will the picture
Of you and I engaged in a kiss
The sweat of your body covers me
Can you my darling
Can you picture this?

Откровение - это не благо. Откровение, правда, называйте, как нравится, никогда не была чем-то, что несет добро и справедливость. И пускай весь мир убеждает вас в обратном; с экранов телевизоров поучительно рассказывают детям о том, как важно говорить правду и наказывают за ложь или сокрытие, но мы то с вами прекрасно знаем, что никогда в правде не было ничего, что могло бы спасти, помогло бы избежать ужасных вещей. И то недопонимание, что появляется между людьми, его практически никогда нельзя было исправить откровенностью. Потому-что люди, в своей сущности, не готовы слышать это. Не готовы жить в мире без лжи. Не готовы к тому, что ты можешь им сказать. Они просят закрыть им глаза, потому-что не хотят видеть. Им страшно и я не могу их осуждать, потому-что этот мир, наша жизнь в нем - все это чертовски страшно. Больно. За гранью. Мы хотим забыться сладкими историями о том, чего нет на самом деле. Придумываем кино о героях, спасающих нас. Песни о любви, которая не так прекрасна, какой нам ее представляют. Добро, храбрость, самоотдача, жертвенность - все это появилось не из реальности. Все это придумал человек, чтобы разбавить эту самую реальность.
Я бы споткнулся об этот монолог с миром сейчас, когда вновь сделал это: сказал правду. Был прям и откровенен, потому-что игра в молчанку и многозначительные взгляды, которые взрывали, уже и без того загруженную, голову, все это всегда заканчивается ничем. Мимолетные касания, тяжелые вздохи и урывки фраз. Все это приводит в никуда. А мы уже и так посреди гребенного НИЧЕГО. Так может пора придать смысла хоть чему-то?
Не отводя глаз, наблюдая за девушкой, я продолжаю стоять, обездвиженный. Она удивлена? Или сбита с толку? Что ж, именно так люди и реагируют на правду. Обычно, после этого они берут себя в руки и обрушают на тебя монолог о том, что так не правильно. Но не она. Ее лицо становится расслабленным. Напряжение спадает. Мои руки, прежде упиравшиеся в стол позади, сжимаются в кулаки, готовые оттолкнуть мое уставшее тяжелое тело. Доносятся запахи жженного дерева и алкоголя, смешанные с теплом. Тяжелый, разряженный воздух вокруг смешивается с ними, создавая вокруг что-то, похожее на купол, накрывая только нас. Но Джеки переводит взгляд на колоду и тянет карту, что заставляет мое лицо напрячься, сдвинув брови. Глаза темнеют, когда она тихо произносит "Бубны" и встает. Руки неловко стягивают с себя футболку, оголяя нежную кожу. Голову прорезала мысль о том, что я так давно не видел женского тела. Ее кожа была похожа на виски, что все еще оставался в моем стакане: от приглушенного света камина она переливалась медным и золотым и я готов поклясться, что мог слышать запах этой кожи. Ощущать ее глазами. Скользить взглядом, изучая каждый сантиметр, будто это очень важное открытие для всего человечества и его сделал я. Или важное открытие для меня и его сделала она.
С трудом сглотнув хрип, что намеревался вырваться вместе с выдохом, я разжимаю напряженные руки. С силой сжимаю челюсть и мой тяжелый взгляд из под полуопущенных век поднимается выше, по дорожке ключицы, через плечо к шее и выше. Упирается в ее лицо. Палец девушки касается моей губы и вместе с каплей виски стирает границу. Границу, которую, как и многие другие, мы придумываем, чтобы было легче. Чтобы защитить себя. Но сейчас... Сейчас не было ничего. Только она. И я. И то, что мы, без своего ведома, построили вокруг, находясь с ней в одной плоскости. Вместе.
- Теперь моя очередь, - повторил за ней, медленно, будто спешка может все испортить. Здоровая рука тянется к колоде и захватывает все карты. Я все еще смотрю на Джеки, не отрываясь. Мне кажется, будто, потеряв зрительный контакт, я порву провод, через который сейчас происходит контакт между нами. Высоковольтная линия. Рука с картами разрезает воздух, нависая над нами и я расслабляю пальцы, позволяя картонкам падать на нас. Пики и бубны заполняют наше пространство, так же быстро касаясь пола. Мыслей нет. Они кажутся неважными. Единственное, что сейчас имело ценность - она. Ее тяжелое дыхание. Ее волосы, мягко лежащие на плечах. Ее смелость. Мое лицо смягчается, а рука опускается между ее ключиц. Пальцы мягко скользят вниз, останавливаясь в ложбинке между грудью. Секундное промедление и я веду их ниже, до края джинс. Пальцы проскальзывают за край и тянут ткань к себе, придвигая Джеки ближе. Ее голое тело касается моего вплотную, оставляя ожог. Большой, размером с бесконечность. А губы ловят ее, не оставляя времени для полукасаний. Глубоко и жадно, будто от этого зависит моя жизнь. Тяжело дыша, хватая воздух как придется. Рука сильнее сжимает джинсовую ткань Джеки, одним рывком разворачивая ее спиной к столу. Вторая рука, прежде безучастная и столь оберегаемая, нерешительно поднимается и моя ладонь ложится на ее грудь. Оборвав поцелуй, я на мгновение останавливаюсь, давая себе возможность не умереть от недостатка кислорода. Скользя пальцами по груди, очерчивая ореол, цепляя затвердевший сосок. Языком облизывая раздраженные губы, будто это должно чем-то помочь. Хочется что-то сказать. И одновременно молчать. Действовать как можно быстрее. И растягивать каждое движение, деля его на части.

Отредактировано Shane Steinberg (2023-01-10 23:31:46)

+1

15

Давай помовчу тобі просто на вушко...

Воздух накаляется, и между нами все больше и чаще проскальзывают те искорки, о которых так много пишут в женских журналах и говорят в фильмах, передачах, как и о тех бабочках. Я медик, и я знаю, что нет там никаких бабочек, тогда что это так приятно щекочет внутри, мягко поднимается и заполняет живот и грудь, и рвется наружу, и мне уже нечем дышать. И я с силой выталкиваю горячий воздух, который оседает на чуть обветренной коже и шершавых губах Шейна. Губах, которые немного искривляются в усмешке, когда Стейнберг смотрит на меня, губах, к которым мне так хочется коснуться, чтобы ощутить их тепло. И я не хочу сейчас думать, насколько это правильно или аморально. Я просто хочу. И не осознанно обвожу губы языком, как будто собираю с них послевкусие нашего несостоявшегося поцелуя. Мое обнажение перед Шейном — такое же откровение, как и его слова. Смотри – я беззащитна перед тобой, я открыта для тебя и не боюсь. Даже после всего, что ты мне рассказал, не боюсь. Я шумно втягиваю воздух, как будто захлебываюсь, и мне хочется сказать, чтобы он не смотрел на меня так… С таким пылким желанием. И умолять, чтобы взглянул, чтобы увидеть снова восхищение в его таинственных глубоких глазах. Нет, это не пугает, и это не неправильно. Все так, как должно случится. Здесь и сейчас. И мы вместе проживаем этот момент, и будь, что будет.
Он слишком близко. Мой взгляд скользит по его телу, по плоскому втянутому животу вверх к груди, я не задерживаюсь на его синяках и шрамах, но каждого из них мне хочется касаться с особым трепетом и нежностью, но я так и не решаюсь, замираю. Что меня сдерживает? Вроде бы не маленькая невинная девчонка, тогда почему я боюсь сделать первый шаг, если мне этого хочется? Что меня останавливает, если каждый из нас знает, что этот день может стать последним? И я касаюсь его губ. Это прикосновение столь нежное и ласковое, медленное скольжение по нижней губе, отдается покалыванием кончиков пальцев.
Его кожа отливает красным в ярком свете языком пламени, она блестит и переливается, как дорогой бархат, и тени оживают вокруг нас, как и в ту ночь, когда Шейн впервые переступает порог этого дома, но теперь их танец плавный, страстный, мягкий. Они то поднимаются на стенах, то переплетаются в дивных позах, повторяя наши движения.
— Прости, — шепчу, но ни о чем не жалею. Слово просто срывается с моих губ. Прости — как часто мы это говорим, даже, если нашей вины нет, мы просто делаем шаг навстречу этим простым понятным словом. Словно склоняем голову перед тем, кто дорог, ставим запятую, где только что была жирная точка.
Как часто я сама слышу это короткое «прости»? Мне кажется, это было в прошлой жизни, сейчас ведь не в чести воспитанность и манеры. Выживание не предрасполагает к подобным манерам, и тут либо ты, либо тебя.
Наши взгляды схлестываются. И мне уже не важно, какую карту выберет сейчас Шейн, будет он говорить, или мы с ним еще выпьем – это все теряет сейчас смысл. Есть только я и он, и то, что между нами, и я не берусь подбирать слова, мой разум затуманен… И это не чертов виски, который почти год лежал в рюкзаке. Его глаза. Они пронзают, прожигают насквозь, но мне так хорошо под этим взглядом. Руки чуть вздрагивают, пальцы касаются его бедра, когда на нас сыплются сверху карты, а я даже не смеюсь. Лишь тень улыбки на моих губах, приоткрывшихся в тяжелом ожидании. А карты кружатся вокруг, с тихими хлопками падают на пол, стол, стулья. Они разлетаются повсюду, словно искорки, которые есть между нами с Шейном.
Я замираю. На вдохе грудь приподнимается так высоко, и опадает вместе с движением мужских пальцев, и мурашки бегут по телу. Я боюсь дышать. Не потому что мне страшно, а потому что я хочу сохранить каждое это ощущение в себе, и вместе с тем мне хочется сорваться, прижаться к горячей груди, и… легкий рывок, преодолевающий несуществующее сопротивление. Я чувствую, как бьется сердце Шейна. И мои руки обвивают плечи, смыкаются на затылке, я прижимаю его голову, не давая теперь ни на миг выскользнуть из моих объятий. Сладкий и долгий поцелуй, срывается в страстный танец наших языков, и в этой борьбе не будет ни победителя, ни проигравшего.
Твердая поверхность стола под моими ягодицами, я шире раскрываю бедра, притягивая к себе Шейна. Кажется, мы уже надышались, и губы вновь сливаются в пылкой ласке. А рука нетерпеливо скользит по животу, он напряженный, каменный, горячий. Пальцы ниже, туда, где ощущается пульсация и жар, и я пытаюсь расстегнуть пуговицу. Черт, я растеряла сноровку. Мне даже смешно становится на миг. Наконец, поддается, и я обхватываю Шейна ногами, прижимая крепче к себе, в движении навстречу, а ладони проскальзывают ему под джинсы на ягодицы, приспуская грубую ткань вниз.
Кажется, мы сошли с ума.

+1

16

Я мог стать отцом. Редко вспоминаю об этом. Но никогда не забуду. Мы всегда стараемся стереть из памяти то, что неприятно помнить, но, как на зло, именно эти вещи заседают в голове так глубоко, что почти пускают корни. Навсегда. Вещи, которые ты сделал и, по каким либо причинам, жалеешь об этом. Или бездействовал, что, все равно, то же самое.
Я виноват в обоих вариантах: сделал, а потом бездействовал. Ее свали Селена и она была обычной студенткой колледжа, ее жизнь была распланирована, ее родители копили на колледж с ее рождения, так что Селене предстояло лишь идти по проложенному пути и все было бы хорошо. Я уже сказал, что она была обычной студенткой, а значит, она любила вечеринки. Ничего особенного, просто чьей-то дом без родителей или тайные сборы на кампусе. Но на одном из таких праздников жизни ей не повезло встретить меня. Я говорю "Не повезло", потому-что в тот период моей жизни мне самому не повезло быть собой. О, это был пик моей жизни в наркотическом угаре. Экстези, ЛСД, что-то, что было похоже на кокаин, хотя не было таковым. Откуда у меня могли быть деньги на кокаин? Я был не только потребителем; собственно, что я и делал в тот вечер на территории колледжа. Я был распространителем. Студентам нужна энергия, нужно мимолетное, но яркое ощущение радости. Нужна стимуляция мозга. В общем и целом, я был крут. Настолько крут, что Селена запала на меня, хотя, готов поклясться, я не давал ей повода. Не хотелось бы дотошно вспоминать все по пунктам: мы переспали, я был без резинки, она забеременела. Мне тогда было все равно на нее и ее безопасность, ее будущее, ее жизнь. Меня и моя то жизнь не особо волновала. Отчетливо помню ее лицо, когда она говорила мне об этом. Она плакала навзрыд. Ее жизнь, казалось, шла под откос. Я боялся, что она захочет моего участия, чтобы я взял ответственность. Словом, я никак не хотел связывать с ней, вообще с кем-либо, свою жизнь. Боже, я даже не дал денег на аборт. И, хотя, мне кажется, что в данном конкретном случае, прервавшие беременности на раннем сроке было для нее лучшим вариантом, тем не менее, почему же я все еще думаю об этом? Я не знаю, как сложились ее жизнь. Тем более, сейчас. Но мысль о том, что у меня мог быть ребенок... Скажи я что-то ей, поддержи. Может, все сложилось бы иначе.
Упираюсь ладонями в стол по обе стороны от Джеки, потому что тело сильнее нависает над ней, заставляя мышцы пресса ныть. Глубокий поцелуй, вкус стали от треснутой губы. Ее нетерпеливые руки и скомканные движения. Мои расстегнутые джинсы. Ее ноги зажимают мои бедра и я чувствую жар. Будто все пять литров крови стремительно покинули свое последнее место дислокации и сконцентрировались в паху. Тянущееся возбуждение, сила которого практически причиняла боль.
Смазанный поцелуй и губы опускаются ниже, побуждая Джеки коснуться спиной стола. Мокрый след от языка тянется от шеи к груди, ненадолго задерживаясь на ней. Пальцы правой руки справляются с пуговицей на ее джинсах, затем короткая змейка и обе руки теперь сжимают ткань, стягивая ее вниз вместе с бельем. Встаю во весь рост, изучая голое тело перед собой. Ладонь ложится на лобковую кость девушки и я мягко веду ее ниже. Подушечки пальцев ощущают горячую кожу и влагу. Веду руку к внутренней поверхности бедра, оставляя влажную дорожку ее собственного возбуждения. Вторую руку завожу Джеки под колено и одним рывком придвигаю ближе, склоняясь над ней. Мои глаза упрямо смотрят в ее и я глубоко выдыхаю, опуская голову на ее грудь. - Мы не можем. У меня нет презервативов и... - все еще держа ее бедра в своих руках. Голова по прежнему касается ее кожи, глаза закрыты, потому-что сейчас я, пожалуй, впервые за очень долгое время подумал за кого-то, кроме себя. - И все это может обернутся в не самые приятные обстоятельства, - под ребром кольнула обида на самого себя, но мозг благодарил. Потому-что еще одну испорченную судьбу, еще одну палку в колесо я не готов был переварить. Забавно, мир покатился по наклонной и вокруг должен бы царить хаос, превращая нас в животных. Но меня все это будто сделало... Человечнее? Кажется, мое животное начало терять шерсть. Подумать только, столько нравоучений, наказаний, домашние аресты, лечебницы и рехабы, мозгоправы и лекарства. А всего-то нужно было дождаться конца света.
Дыхание Джеки замедляется, пульс выравнивается - я чувствую это, потому-что она не спешит прогнать меня убрать свою чертову голову с нее. Мне неловко. Я чувствую себя копом, ворвавшимся посреди самого разгара вечеринки. Пальцы разжимаются, отпуская ее бедра. Я наконец решаюсь поднять взгляд и, с сожалением, смотрю на человека, которого по прежнему хочу. Кажется, сильнее уже некуда. И возбуждение в паху превращается в ноющую боль. Это никогда не было приятно, а сейчас, когда причиной остановки оказался я сам, кажется, меня ненавидит даже мой член. - Я решу этот вопрос и, если к этому моменту ты не передумаешь, обещаю, мы продолжим, где остановились, - охрипшим полушепотом даю клятву ей? Или себе? Большой палец руки касается ее теплых влажных губ, надавливая на нижнюю, приоткрывая ее рот. Еще один поцелуй, пока вторая рука касается нежной кожи, скользя вдоль живота Джеки к ее тазу. Разорванный поцелуй и выдох в ее губы. Взгляд ниже, к ее шее. Поцелуй. Грудь - поцелуй. Влажные следы от моих губ мгновенно высыхают. Язык касается ложбинки живота и я веду его дальше, туда, где по-прежнему мокро и жарко. Касаюсь клитора, мягко обводя языком вокруг. Колени опускаются на пол, правая рука обнимает ее бедро, пальцы сжимают кожу. Ладонь левой скользит по голени, поднимаясь выше, туда, где мои губы целовали ее. Пунцовая кожа, влажность и невероятное возбуждение. Свободная рука касается ее и два пальца медленно мягко проникает внутрь. Боги, если она не перестанет так выгибаться, я сорвусь и пойду искать резинки прямо сейчас на собачий холод и в борьбе за выживание.

+1

17

Наша игра заходит слишком далеко. Думаю ли я о последствиях? Нет. Ни когда сажусь за стол с Шейном, ни когда выпиваю первую рюмку виски, ни сейчас, когда я вытягиваю ремень из его брюк, и тот тяжело свисает, оттянутый металлической пряжкой. Я так стремлюсь к контролю над своей жизни, что сейчас просто отпускаю всё и позволяю себе чувствовать, а не думать.
Тело горит, охваченное жаром возбуждения, прижимается к мужскому естеству, прогибается сильнее, и стоны все больше наполняют ставшее тесным пространство кухни. Кажется, она сузилась до небольшого пятачка вокруг стола, на котором сейчас сижу я, притягивая за плечи Шейна и жадно впиваясь в его губы. Еще ближе, чтобы между телами не оставалось ни миллиметра, чтобы грудь скользила по его груди, покрытой меленькими капельками пота. Да, мне хочется касаться, хочется целовать, забываться в этих обжигающих ласках. Он проводит по груди и животу, и я послушно опускаюсь перед ним на холодный стол, чуть прогибаю спину, поднимая грудь выше, ерзаю, извиваюсь в ожидании. И поцелуи опускаются ниже, и я чувствую каждый из них, как будто Шейн рисует на моем теле. Шея, ключицы, грудь. Его губы едва касаются сосков, и мои стоны становятся громче, а желание еще ощутимее. Оно терзает тело и становится болезненным, сковывает живот и бедра.
- Бог-моооой, - протяжно выдыхаю, поднимаясь и отрывая лопатки от стола.
Это промедление мучительно, но движения и прикосновения столь сладки, что я готова наслаждаться этими мучениями снова и снова, лишь бы почувствовать его внутри. И послушно приподнимаю бедра, помогая избавить меня от одежды, обвивая мужские чресла, скользя лодыжками по его ногам. Я раскрываюсь передним, беззащитная в своем откровении, и стонов вознаграждаю каждое движение, отвечаю нетерпеливым ерзанием. Я запрокидываю голову со стоном, когда Шейн склоняется ко мне.
- Нет, нет, нет, - я извиваюсь на столе и мотаю головой. До меня не сразу, но доходит смысл его слов, но… Зачем начинать эту игру? Зачем вот так жестоко отталкивать меня? Зачем?
Желание настолько велико, что мне физически больно и хочется разрядки, и я пытаюсь сжать ноги, а в глазах предательски блестят слезы, и я их не сдерживаю. Вздрагиваю. Невыносимо больно. Теперь к физической тяжести добавляется еще и тяжесть в сердце, и мне просто хочется свернуться в клубок, укрыться одеялом и забиться в угол. Но я лежу на столе, опустошенная и обессиленная, словно меня окатили холодной водой.
Я не знаю, как назвать то, что случилось между нами, но и не скрываю своего разочарования. Боюсь ли я беременности? Хочу ли я ее? Могу ли я взять на себя ответственность еще за одну жизнь, если мужчина отказывается… Я пытаюсь восстановить дыхание. Я должна оттолкнуть его. Попросить уйти. Убраться из моего дома, из жизни, забыть сюда дорогу, но я лежу. На щеках слезы. К физической боли неудовлетворения примешивается еще и обида. Сколько их было в моей жизни. А сколько еще будет, если я переживу эту зиму. Я пытаюсь встать. Мне нужно одеться или хотя бы прикрыться. Ком в горле не дает говорить, но я всем своим видом показываю, что мне все равно. Равнодушно отворачиваю голову на бок. Лучше бы не начинал он эту опасную игру. Но я ведь тоже виновата – повелась. Да и где сейчас найдешь резинку? Или срок годности истек или правила хранения не те… Так что всё дело в нежелании.
- Не надо, - тихо говорю я, подтягивая сжатые в коленях ноги. – Мне больно… Мы заигра…
Я кусаю губу, но палец Шейна не дает этого сделать, мягко толкаясь во влажный ротик, прижимая язык. Подушечка немного трется о зубки, а ладонь другой руки оглаживает грудь, дразнит соски, и всё начинается сначала. Да, черт возьми, я хочу его, все еще хочу. И долгий поцелуй срывается в нетерпеливый стон.
- Только не…
И в следующий момент уже выгибаюсь, от нежности его губ и языка, испивающих влагу моей женственности. И всё начинается сначала, и болезненное желание взрывается тысячами осколков, что вспарывают созданный мною мир и ту защитную оболочку, которой я себя окружала. И я толкаюсь бедрами ему навстречу, чувствуя, как тесно обхватываю пальцы глубоко внутри. Я рывком поднимаюсь, прижимаясь к Стейнбергу и замираю, кусая его за плечо. Тело вздрагивает снова и снова и ему приходит обнять меня, подхватить под спину, чтоб не дать упасть.

+1


Вы здесь » VANCOUVER » После пандемии » В поисках смысла жизни и виски